Обзор «Одиссеи» Кристофера Нолана. Психологическая драма в бронзовых доспехах

Кристофер Нолан (Christopher Nolan) 20 лет шёл к «Одиссее» (The Odyssey): четверть миллиарда долларов бюджета, полная творческая свобода и один из самых мощных кастов современного кино. В зале фильм производит эффект события — три часа пролетают незаметно, постановка и звук переносят тебя за экран, камера IMAX выхватывает пейзажи, которые хочется повесить на стену. А когда начинаешь прокручивать фильм после просмотра — появляются вопросики. «Что я только что посмотрел? Сказку? Миф? Психологическую драму?» Да, «Одиссея» впечатляет. Только не тем, что от неё ждешь. Подробнее разбираем в нашем обзоре!

Начнём с главного: «Одиссея» — не экранизация поэмы Гомера (Homer). Это нолановская интерпретация, которая берёт из первоисточника скелет — десятилетнее возвращение царя Итаки домой после Троянской войны — и перелицовывает его под излюбленные темы режиссёра. Те самые, к которым Нолан возвращается вот уже 20 лет: вина, навязчивая память, цена принятых решений и человек, раздавленный последствиями собственного гения.

Из оригинала в фильм не вошли целые главы, одно только перечисление которых раздуло бы обзор на несколько лишних абзацев, так что лучше подсветим лишь значимые моменты. В нашей статье «Одиссея» Нолана — объяснение концовки, сюжета и смысла финала» мы разобрали многие аспекты новой ленты, рекомендуем.

Возьмем главного героя. Гомеровский Одиссей никогда не был безупречным паладином. Он — хитроумный стратег, мастер лжи, манипуляций и психологических игр. Дурит, а потом лишает зрения циклопа, годами пропадает в объятиях Кирки и Калипсо, а по возвращении домой устраивает кровавую расправу над женихами Пенелопы. Да и само падение Трои — это результат его хладнокровной многоходовочки с лазутчиком Синоном, чья ложь заставила троянцев добровольно втащить в город рокового коня.

Нолановский же Одиссей — это сломленный ветеран с тяжёлым ПТСР, которого съедает рефлексия: «А правильно ли я поступил?». Этот архетип мы уже видели и в «Оппенгеймере» (Oppenheimer), и в трилогии о Темном рыцаре (The Dark Knight Rises). Режиссер привычно перекроил трёхтысячелетнего персонажа под фирменные лекала — и этот факт стоит держать в голове перед просмотром.

Финал — отдельная история. У Гомера после резни женихов Одиссей, не моргнув глазом, собирается грабить соседей для пополнения казны и едва не развязывает гражданскую войну. У Нолана герой добровольно уступает трон Телемаху и уплывает с Пенелопой в закат на поиски душевного покоя. Красиво? Безусловно. Гуманистично? Очень. По-гречески? Абсолютно нет.

На бумаге всё это выглядит как смелый и осознанный авторский выбор. На экране же перед нами фильм, который стоит одной ногой в античном мифе, а другой — в современной психологической драме, так и не решаясь перенести вес ни на одну из них.

«Одиссея» — самый дорогой проект в карьере Нолана и, без сомнения, самый физически изматывающий для всей съемочной группы. Это первый в истории полный метр, снятый на 70-миллиметровые камеры IMAX. Каждая такая махина весит под 150 кило, а шум от её работы Мэтт Дэймон сравнивал с блендером на максималках.

Масштаб съемок поражает размахом. Итака — вершины скал острова Фавиньяна на юге Италии, куда съёмочная группа ежедневно поднималась 45 минут по горным тропам. Аид — чёрные вулканические пляжи Исландии в период белых ночей. Пещера Циклопа — реальная пещера Нестора в Греции, на пляже Войдокилья. Троя и остров Калипсо — Марокко, включая древний Ксар Айт-Бен-Хадду. Морские переходы — Шотландия и Северное море.

Нолан остался верен себе — минимум «зеленки» и максимум практических эффектов. Даже циклоп Полифем — это обошедшаяся без CGI аниматроника и сложный пластический грим (монстром управлял Билл Ирвин, подаривший голос ТАРСу в «Интерстелларе», Interstellar). Для морских сцен арендовали единственный в мире действующий полноразмерный корабль викингов, управлять которым актерам пришлось по-настоящему. Штормы снимали в резервуаре Universal, сдувая команду потоками воды из реальных двигателей Boeing 737.

Эти и многие другие подвиги — не просто строчки для пресс-релиза. Режиссер добивался того, чтобы зритель ощущал вес происходящего: если корабль кренится, он кренится по-настоящему; если вода заливает чрево Троянского коня — актеры тонут и дышат через соломинки.

Работает ли реализм в кинозале? Безусловно — когда дело касается штормов, тесноты корабельных трюмов и изнурительного плавания. Нолан вложил колоссальные ресурсы именно в ощущение тяжелого, осязаемого путешествия. И вот тут кроется главная проблема картины. Зритель, покупая билет на античный блокбастер за четверть миллиарда, ждет, что такой же физический вес и размах получат ключевые экшен-сцены — штурм Трои и финальная бойня с женихами... Но этого не происходит.

Троя у Нолана выглядит как захват скромного пограничного укрепления, безнадежно проигрывая в масштабе петерсеновской «Трое» двадцатилетней давности. А знаменитая резня женихов Пенелопы больше напоминает локальный, снятый наспех, мордобой, а не окончательный катарсис. Деньги в кадре новой «Одиссеи» видны. Просто они ушли на те сцены, которыми горел сам Кристофер Нолан, а не на тот масштабный эпик, с ожиданиями которого многие зрители идут в кинотеатр.

С точки зрения авторской задумки, падение Трои — не триумф воли, подаривший всем участникам вечную славу. Для Нолана — это горе, а для его Одиссея — травма. Не гордое «мы победили», а надломленное «после этого я перестал быть прежним». Постановщик трактует всё так, будто Одиссей подсознательно вообще не хочет возвращаться домой. Калипсо кормит его лотосом не из жестокости, а потому что герой не готов вспоминать пережитый ужас. Сильная драматическая арка — история человека, который боится мирной жизни больше, чем войны.

Но сюжет не делает этот шаг до конца. Получается внутреннее противоречие: если Одиссей бежит от мирной жизни из-за травмы, почему он десять лет упорно пробивается к Итаке? Если же он хочет домой, почему фильм почти не показывает эмоциональную цену этого возвращения? Внешние препятствия вроде гнева Посейдона и монстров постоянно задвигают внутренний конфликт на задний план. В итоге ПТСР существует для атмосферы, не являясь двигателем сюжета.

Внутренняя травма выглядит как современный фильтр, наложенный поверх мифа, но так и не сросшийся с ним. Нам не показывают того самого мирного дома и синего неба над головой ни до войны, ни после. Нет контраста «каким он был — каким стал», нет эмоционального якоря. Мы верим, что Одиссей сломлен, но не понимаем, что именно он потерял. Финал, где герои уплывают в закат, не даёт зрителю (да и самому царю Итаки) даже шанса пожить той самой скучной семейной жизнью, к которой он якобы стремился.

Нолан известен своим подходом к саунд-дизайну: он использует звук как повествовательный инструмент, а не просто как фоновое сопровождение. В «Дюнкерке» (Dunkirk) напряжение создавало тиканье часов, в «Оппенгеймере» — контраст между оглушительным взрывом и внезапной тишиной. И, по классике, диалоги в «Одиссее» намеренно тонут в шуме — режиссер хочет, чтобы зритель чувствовал хаос физически, а не просто наблюдал за ним со стороны.

В «Одиссее» за музыку отвечает Людвиг Гёранссон — шведский композитор, трёхкратный лауреат «Оскара», работавший с Ноланом над «Оппенгеймером» и заменивший многолетнего партнёра Ханса Циммера (Hans Zimmer). Главное решение: никакого оркестра. Действие происходит в Бронзовом веке — и Нолан потребовал, чтобы музыка звучала соответственно.

Основа саундтрека — 35 бронзовых гонгов разного размера, дающих тяжёлый, «неправильный» резонанс. Авлос — древнегреческая двойная тростниковая флейта с пронзительным, почти диким звучанием. И лира, чей перебор струн специально выстроен так, чтобы напоминать звук натягивания тетивы легендарного лука Одиссея. Для восстановления аутентичного звучания инструментов трёхтысячелетней давности Гёранссон привлёк целую команду музыкантов-историков.

Помимо этого, Гёранссон применил технику реверсивной акустики из «Довода»: перкуссионные партии записывались, переворачивались, заново разучивались музыкантами в искажённом виде, записывались повторно и снова реверсировались. Результат — дезориентирующее звучание, при котором ухо просто не может уловить направление звука.

В зале звук работает мощно — особенно в морских сценах и при падении Трои, где граница между саундтреком и шумом боя (шумом моря) действительно стирается.

Сильнее прочего в сценарии раздражает колоссальная упущенная возможность. В позднейшей мифологической традиции именно Одиссею приписывают идею клятвы Тиндарея — политической схемы, что связала всех женихов Елены жестким обязательством защищать её будущего мужа. Одиссей тогда решил неразрешимую задачу, а в награду получил свою Пенелопу.

И как же здесь напрашивается арка, в которой спустя годы скитаний герой осознаёт, что десятки тысяч людей погибли из-за цепочки событий, которую запустила его собственная идея! Не абстрактный ветеран, травмированный войной, а интеллектуал, раздавленный пониманием того, что катастрофа стала прямым следствием его собственного гения. Оппенгеймер создал оружие, сжёгшее мир. Одиссей создал политическую конструкцию, которая привела к десятилетней мясорубке и запустила (по фильму) крах античного мира.

Расстраивает, что Нолан прошел мимо этого мотива, чтобы снять просто красивое кино про уставшего воина на корабле.

Каст «Одиссеи» работает не только как набор громких имён. Нолан собирает актёров вокруг знакомых зрителю образов — и намеренно ломает их.

Мэтт Деймон (Одиссей). Самый очевидный пример. Мэтт десятилетиями играет людей действия: героев, которые выбираются из ловушек благодаря уму, воле и физической выдержке. Нолан делает обратное: его Одиссей уже совершил главный подвиг и теперь живёт с последствиями. Деймон хорошо передаёт выжженность героя: паузы, взгляд, ощущение человека, который физически присутствует, но мыслями всё ещё на поле боя.

Проблема: мифический Одиссей — это не просто измученный ветеран, а человек, который после двадцати лет войны остаётся опаснейшим типом в комнате. Он может быть старее женихов Пенелопы, но он умнее, хитрее и всё ещё физически способен их размотать. Нолановский Одиссей сохраняет первую часть образа — усталость и вину, — но почти теряет вторую: ощущение сжатой пружины (ну, или сжатой тетивы).

Энн Хэтэуэй (Пенелопа). Возможно, самый интересный актерский ход фильма. Нолан убирает образ пассивной жены, которая двадцать лет ждёт мужа у ткацкого станка. Его Пенелопа — политик, правительница и человек, который научился выживать без Одиссея. Хэтэуэй играет не скорбящую супругу, а женщину, привыкшую держать власть в руках. В её исполнении Пенелопа не ждёт спасения — она сама управляет кризисом. Один из редких случаев, когда переосмысление персонажа не спорит с оригиналом, а расширяет его.

Том Холланд (Телемах). Лучшее попадание кастинга, и пример того, как актёр работает против сложившегося образа. Из-за роли Питера Паркера его легко представить вечным юнцом, но здесь Холланд уверенно играет взрослого, но еще молодого человека. Его Телемах — не просто наследник трона, а сын легенды, которому приходится жить в тени отсутствующего отца.

Роберт Паттинсон (Антиной). Пожалуй, самый нолановский выбор после Деймона. Паттинсон умеет играть людей с внутренней шизой и опасной непредсказуемостью, превращая Антиноя почти в хищную противоположность Одиссея. Если главный герой подавляет свои эмоции, то жених Пенелопы существует только ради собственного эго. Он не столько злодей, сколько человек, который уверен, что весь мир должен стать продолжением его желаний.

Шарлиз Терон (Калипсо). Здесь Нолан особенно сильно меняет мифологические роли. Калипсо в исполнении Терон — не соблазнительница и пленительница, а трагическая фигура: человек, который предлагает забыть боль, потому что сама не способна отпустить прошлое.

Зендея (Афина). Самый спорный элемент. Нолан превращает богиню мудрости и войны во внутренний голос героя — визуализацию его совести и сомнений. Поэтому Афина работает не как самостоятельное мифологическое существо, а как часть психологической конструкции Одиссея.

Самое время рассказать, как весь этот каст выглядит на экране. Коротко говоря, современно. Когда герои с пафосом произносят: «Мы — греки», хочется хихикнуть прямо в зале. Потому что никто из них на греков не похож. Деймон — классический англосакс с голубыми глазами. Хэтэуэй — типичная «северная Европа». Появившийся в роли Менелая Джон Бернтал брутален, жёсток и убедителен, но на средиземноморца не тянет при всём желании.

Древние греки были смуглее, темноволосее, с оливковой кожей — визуально ближе к современным южным итальянцам или жителям Крита. В «Трое» 2004 года хотя бы Эрик Бана (Eric Bana) в роли Гектора выглядел аутентично. У Нолана же звёзды оказываются важнее типажей. Это не про «повестку» и не про расу — это про базовое визуальное соответствие.

Впрочем, до релиза в сети бурлил совсем другой, совершенно нездоровый ажиотаж. Интернет кипел из-за кастинга Лупиты Нионго (Елена/Клитемнестра) и Эллиота Пейджа (Синон). Кричали о «типичной повестке», о том, что «Нолан прогнулся» и «Голливуд принуждает к разнообразию».

Посмотрев фильм можно сделать однозначный вывод: роли Нионго (практически безмолвная Елена со шрамом на лице) и Пейджа оказались совсем небольшими, почти камео. Играют оба достойно, в атмосферу вписываются, и претензия к «повестке» на фоне реального фильма выглядит просто нелепо.

Не воспринимайте текст выше как тотальную критику. При всех вопросах и спорных решениях «Одиссея» остаётся редким примером большого авторского кино, которому дали размах блокбастера. Это «самый красивый Нолан», «самый дорогой Нолан» и, возможно, «самый амбициозный Нолан».

Нолан, который правильно распределил огромный бюджет, всё снял на плёнку IMAX, отказался от цифровых костылей и построил зрелище на мощном ощущении путешествия. Штормы, море, корабль, древние руины и практические эффекты работают не как фон, а как главное впечатление от просмотра. «Одиссея» создана для большого экрана: её масштаб, звук и фактура просто теряются при домашнем просмотре.

Но парадокс в том, что самый зрелищный элемент фильма одновременно становится его слабым местом. Нолан снял не столько историю легендарного царя Итаки, сколько историю человека, пытающегося жить с последствиями войны. Такой подход интересен, но он оставляет за кадром часть того, что делало Одиссея Одиссеем: его хитрость, опасность и способность самому менять ход событий.