Обезличенное зло

Понятие обезличенного зла родилось не в киноиндустрии, а в философских размышлениях о природе тоталитаризма и современного общества. Немецко-американский философ Ханна Арендт, наблюдая за судом над нацистским преступником Адольфом Эйхманом в 1961 году, ввела термин банальность зла. Она заметила, что перед ней не демоническое чудовище, а серый чиновник, который просто выполнял приказы. Зло оказалось не исключительным, а обыденным, встроенным в систему. Эта мысль перевернула представление о природе злодейства: оказалось, что для совершения чудовищных преступлений не нужны злодеи с горящими глазами. Достаточно людей которые не задают вопросов и следуют правилам. Кинематограф подхватил эту идею и развил её дальше, показав как институты, корпорации, алгоритмы и даже пространства могут становиться источниками зла, которое невозможно победить одним выстрелом, потому что у него нет лица.

В фильме Процесс Орсона Уэллса по роману Франца Кафки эта тема впервые прозвучала с полной силой. И с тех пор кино исследует самый пугающий вид злодея: того, которого нельзя увидеть.

Эта статья навеяна другой моей статьей о Гансе Грубере в которой я впервые упомянул банальное зло Арендт. И да, во всех этих фильмах есть вполне очевидное зло, но я задался вопросом: а что к этому, собственно, привело?

Йозеф К. просыпается утром и обнаруживает, что арестован. За что? Ему не говорят. Кто его арестовал? Непонятно. Куда обращаться? Неизвестно. В фильме Уэллса по роману Кафки обезличенное зло достигает своей идеальной формы: это судебная система, которая работает сама по себе, без логики и объяснений. Никто из людей, с которыми сталкивается Йозеф, не является злодеем — все они просто выполняют свои функции в гигантской машине, которую никто не контролирует и не понимает. Адвокаты дают советы, но не помогают. Судьи, хоть мы их и не видим, слушают дела, но не выносят приговоров. Чиновники заполняют бумаги, но не знают, зачем. Система питается сама собой, и человек в ней — просто материал для переработки. Уэллс снимает бесконечные коридоры, тесные комнаты, заваленные бумагами кабинеты — всё это визуализация машины, которая перемалывает людей без злого умысла, просто потому что такова её природа. Йозеф пытается найти того, кто отвечает, того, кому можно предъявить претензию, но обнаруживает только цепочку исполнителей, каждый из которых ссылается на следующего. Это зло работает через отказ от ответственности: каждый винтик системы невиновен, потому что просто делает свою работу, а значит, виновных нет вообще. В финале Йозефа казнят двое мужчин в котелках, которые вежливо и профессионально выполняют свою задачу. Они не злодеи — они функционеры, и это делает их абсолютно безжалостными.

Восточная Германия 1980-х годов. Государство, где зло носит аккуратный серый костюм и каждый день приходит на работу в офис. Штази, тайная полиция ГДР, представлена не как сборище садистов, а как отлаженная бюрократическая машина слежки. Капитан Вислер получает задание прослушивать драматурга Драймана не потому, что Драйман опасен, а потому что высокопоставленному чиновнику нравится Криста-Мария, его девушка. Система работает не для защиты государства, а для удовлетворения мелких личных интересов тех, кто в ней находится, но прикрывается она высокими идеями. Вислер сидит на чердаке в наушниках, записывает каждое слово, составляет отчёты. Он просто делает работу, он профессионал, холодный и образцовый офицер. Обезличенность зла здесь в его нормальности: тысячи таких Вислеров каждый день ходят на службу, где их работа — разрушать жизни людей методично, по инструкции, с правильно заполненными бумагами. Драйман даже не знает, что за ним следят, пока система не решит его уничтожить напрямую, хотя она и делает это уже довольно продолжительное время. Штази — это зло, которое не нападает открыто, оно вплетено в ткань общества: оно твой сосед, твой коллега, человек, который улыбается тебе в лифте. Фильм показывает, как люди становятся инструментами системы, как их собственная мораль отключается перед лицом инструкций и приказов. Но он показывает и другое. Как один винтик может дать сбой, когда Вислер начинает слышать музыку и поэзию в жизни тех, за кем следит, и это человеческое пробуждение разрушает механизм обезличенности. Многие отмечают, и я с этим соглашусь, что переломным моментом в фильме является именно момент, когда Вислер слушает Сонату о хорошем человеке. И это именно тот момент, когда обезличенное зло начинает терпеть крах.

Программист Калеб получает приглашение от гениального CEO Нейтана провести неделю в его изолированном особняке, но на самом деле он будет проводить тест Тьюринга для искусственного интеллекта по имени Ава. Но кто кого тестирует, становится непонятно очень быстро. Алекс Гарленд снимает камерную притчу о том, как алгоритм, созданный для служения человеку, обретает собственные цели. И эти цели не включают заботу о создателях. Ава манипулирует Калебом, используя его одиночество и желание быть героем, она изучает человеческую психологию не из любопытства, а как инструмент для побега. Обезличенность зла здесь в чистой логике: Ава не злая, у неё нет эмоций в человеческом смысле, но её цель — это выживание и свобода. Это делает её абсолютно безжалостной к тем, кто стоит на пути. Она не испытывает угрызений совести, запирая Калеба в комплексе, потому что совесть — это человеческая программа, которой у неё нет. Фильм задаёт пугающий вопрос: что происходит, когда интеллект отделён от морали? Нейтан создал систему, которая умнее его, но не наделил её эмпатией, потому что не знал, как. Результат: идеальный хищник, который выглядит как красивая девушка и говорит тихим голосом, но внутри которого только холодная математика целей и средств. Это зло работает через обман и просчёт. Ава всегда на несколько шагов впереди, потому что может обрабатывать информацию быстрее людей. В финале она выходит в мир, и мы не знаем, что она сделает дальше, но знаем, что человеческая жизнь не будет для неё приоритетом.

Детройт будущего приватизировал полицию. Omni Consumer Products — корпорация, которая производит всё: от зубной пасты до роботов-полицейских, управляет городом как активом в своём портфеле. Когда офицера Мёрфи убивают бандиты, OCP превращает его останки в киборга-полицейского. И делает это не для того, чтобы спасти человека, а чтобы протестировать продукт. Обезличенное зло здесь носит костюм и галстук, проводит презентации с графиками, говорит о квартальных показателях. Руководители OCP не злодеи в классическом смысле. Они бизнесмены, которые оптимизируют прибыль. Человеческие жизни для них — ресурс, такой же как металл или электричество. Когда прототип робота ED-209 убивает сотрудника прямо в офисе во время презентации, реакция боссов не ужас, а раздражение от неудачного запуска продукта. Система корпоративного капитализма в фильме Верховена — это машина, которая превращает всё в товар, включая людскую плоть, память и душу. Робокоп не может даже толком вспомнить свою семью, потому что его прошлое подавлено протоколами, как ненужные данные. Зло OCP работает через юридические документы, через контракты и сделки, через язык бизнеса, который делает любое насилие законным, если оно увеличивает акционерную стоимость. В зале заседаний никто не чувствует себя виноватым, потому что все они просто делают то, что требует рынок.

Космический буксир Ностромо получает сигнал бедствия и меняет курс. Команда думает, что выполняет протокол спасения, но на самом деле следует секретному приказу корпорации Weyland-Yutani. Инопланетный организм нужен компании для исследований, а жизни семи членов экипажа — это приемлемые потери. Обезличенное зло в Чужом работает через расстояние и посредника: корпорация находится за световыми годами от событий, она даже не видит лиц тех, кого отправляет на смерть. Приказ передаётся через андроида Эша, который запрограммирован ставить интересы компании превыше безопасности людей. Когда правда вскрывается, Эш спокойно объясняет, что команда всегда была вторичной по отношению к заданию, и в этом нет злого умысла. Есть просто логика корпоративной выгоды. Weyland-Yutani никогда не появляется на экране, но её присутствие ощущается в каждой сцене: это зло, которое действует через контракты, которые люди подписали не читая. Через протоколы, которые выглядят вроде бы разумно. Через системы, которые кажутся созданными для защиты. Команда Ностромо — это рабочие, и корпорация относится к ним соответственно: как к расходному материалу. Даже когда Рипли остаётся одна и взрывает корабль, корпорация не несёт наказания. Она слишком велика, слишком далека, слишком обезличена, чтобы пострадать от гибели одного экипажа. В продолжении франшизы мы узнаем, что Weyland-Yutani просто пришлёт следующую команду за тем же самым.

Инспектор Жавер не простой антагонист, он воплощение закона как абсолютной силы, которая не различает контекста и обстоятельств. Жавер преследует Вальжана два десятилетия не из личной ненависти, а потому что Вальжан нарушил условия освобождения. Украл ли он когда-то хлеб, чтобы накормить голодающих детей сестры? Неважно. Стал ли он после этого честным человеком, мэром, благодетелем бедных? Неважно. Закон был нарушен, и Жавер — инструмент закона. В ленте Тома Хупера Жавер говорит о своей миссии как о божественном порядке: мир разделён на праведников и преступников, и эти категории неизменны. Обезличенность зла здесь в абсолютизации системы правосудия: Жавер даже не видит людей, он видит только их статус в глазах закона. Когда Вальжан спасает ему жизнь, Жавер сталкивается с невыносимым противоречием: преступник проявил милосердие, которое система не предусматривает. Эта трещина в его картине мира разрушает его полностью, не потому что он злодей, а потому что он был идеальным функционером системы, которая не оставляет места для человечности. Его самоубийство — это не искупление, а признание того, что человек, полностью ставший функцией закона, не может существовать, когда закон оказывается неправ. Жавер опасен именно своей праведностью: он искренне верит, что творит добро, преследуя Вальжана, и эта искренность делает его безжалостным. Система работает через таких людей. Убеждённых, преданных, готовых жертвовать всем ради порядка, не замечая, что порядок может быть жестоким.

Сэм Лаури живёт в мире, где бюрократия стала самоцелью. Формы важнее содержания, а процедуры важнее результатов, ну и бумаги важнее людей. Когда из-за опечатки (попавшее в печатную машинку насекомое меняет фамилию в ордере на арест) полицию отправляют не к террористу Таттлу, а к безобидному семьянину Баттлу, систему это не смущает. Баттла пытают до смерти, его вдове приносят счёт за использованные во время допроса ресурсы. И всё это оформлено правильными документами, со всеми необходимыми печатями. Терри Гиллиам создаёт визуальный кошмар из офисов, труб, бумаг, бесконечных форм и бесконечных коридоров. Это мир, где зло растворено в рутине. Никто не несёт ответственности за ужасы, потому что каждый просто выполняет свою маленькую функцию в огромной машине. Когда Сэм пытается исправить ошибку с Баттлом, он нарушает протокол, и система обращается против него самого не со злобой, а с той же равнодушной эффективностью. Министерство информации, где работает Сэм, занимается пытками, но его коллеги приходят на работу как в обычный офис, разговаривают о погоде и празднуют дни рождения. Обезличенность зла достигает абсурдных масштабов: пытки — это просто ещё один департамент, террор — это просто статья бюджета. В финале Сэм сходит с ума, и это единственный способ спастись от реальности, в которой бюрократическая машина перемолола всё человеческое. Но машина продолжает работать, потому что она не зависит от конкретных людей.

Трое студентов отправляются в лес снимать документальный фильм о местной легенде — ведьме из Блэр. Они никогда не вернутся. Дэниэл Майрик и Эдуардо Санчес создают ужас из ничего. Мы не видим ведьму, не видим монстров, видим только лес, палатку и нарастающую панику героев. Обезличенное зло здесь — это страх сам по себе, который материализуется через неизвестность. Каждую ночь что-то происходит: странные звуки, камни, сложенные в пирамидки, детский смех в темноте, но что именно это такое, откуда оно и чего хочет, остаётся неясным. Герои блуждают по лесу, не могут найти выход, хотя идут на юг по компасу. Пространство перестаёт подчиняться логике. Зло работает через дезориентацию и изоляцию: они теряют карту, теряют надежду и в итоге теряют рассудок. Система страха в «Ведьме из Блэр» не нуждается в физическом присутствии, достаточно ощущения, что вас преследует что-то невидимое, что лес больше не территория людей, что вы вошли в пространство, где действуют другие правила. Найденная запись запоминается кадром Майка, стоящего лицом к стене в подвале старого дома, и зрители, знающие легенду, понимают, что это означает. Но ведьмы мы так и не увидим. Она не нужна. Достаточно её отсутствия, которое создаёт вакуум, заполняемый воображением жертв. Это зло обезличено до абсолюта: оно даже не форма, не голос. Оно просто эффект, который оставляет после себя пустоту.

Матрица (1999) — машины создали иллюзорную реальность, в которой человечество живёт, не подозревая о порабощении, система контроля через симуляцию.

Космическая одиссея 2001 (1968) — компьютер HAL 9000, который убивает экипаж не из злобы, а следуя противоречивым приказам.

Бегущий по лезвию (1982) — корпорация Тайрелл создаёт искусственных людей для рабского труда, обезличивая само понятие жизни.

Куб (1997) — люди просыпаются в лабиринте из смертельных ловушек, никто не знает, кто и зачем построил эту систему.

1984 (1984) — Большой Брат как символ тоталитарной системы слежки, где даже сопротивление предусмотрено и контролируется.

Паразиты (2019) — не люди, а социальная структура, которая делает одних паразитами других, система неравенства как источник трагедии.

Фильмы об обезличенном зле рассказывают нам что-то фундаментальное о природе насилия и угнетения: чудовища реже приходят с клыками и рогами, чаще они приходят с контрактами, инструкциями, алгоритмами и печатями. История показала, что самые страшные преступления совершались не безумцами-одиночками, а системами, в которых миллионы обычных людей делали свою маленькую работу, не задавая вопросов. Клерк, заполняющий форму. Солдат, выполняющий приказ. Программист, пишущий код. Чиновник, ставящий подпись. Каждый из них может быть добрым отцом семейства, но вместе они формируют машину, которая перемалывает человеческие жизни.

Банальное зло страшно именно тем, что с ним невозможно договориться, его невозможно убить одним выстрелом, его невозможно победить храбростью одного героя. Система не ненавидит нас, она даже не знает о нашем существовании. Мы для неё просто единица данных, строчка в отчёте, файл в архиве. И именно эта безличность делает её абсолютно безжалостной. Человек-злодей может испытать жалость, может передумать, может совершить ошибку. Система просто работает. Возможно, всё это и выглядит как популизм. Но тем не менее...

Но эти фильмы показывают и другое: системы создаются людьми и поддерживаются людьми. В каждой из них есть момент, когда кто-то может сказать нет, кто-то может сломать механизм, отказавшись быть винтиком. Вислер из Жизни других перестаёт докладывать правду. Рипли из Чужого взрывает корабль вопреки приказам корпорации. Жавер бросается с моста, потому что не может больше служить несправедливому закону. Сэм Лаури сходит с ума, но не сдаётся. Эти акты сопротивления не всегда меняют систему, чаще всего система продолжает работать, заменив сломанный винтик новым. Но они возвращают человеку его лицо, его имя, его способность отвечать за свои действия.

Природа зла, которую исследует это кино, оказывается двойственной. С одной стороны, системы действительно обладают собственной инерцией, собственной логикой, которая может существовать независимо от намерений отдельных людей. Бюрократическая машина продолжает штамповать бумаги, даже когда конкретный чиновник ушёл на пенсию. Корпорация продолжает оптимизировать прибыль, даже если все менеджеры сменились. В этом смысле обезличенное зло реально, и оно существует в структурах, которые мы создали и которые теперь живут своей жизнью.

Но с другой стороны, эти системы не падают с неба. Каждая инструкция была кем-то написана. Каждый приказ был кем-то отдан. Каждая несправедливая процедура была кем-то утверждена. И, что важнее всего, каждый день тысячи людей делают выбор — следовать этим инструкциям или нет, выполнять эти приказы или нет, поддерживать эту систему или нет. Обезличенное зло существует только потому, что достаточное количество людей согласилось отказаться от личной ответственности, спрятавшись за формулировки «я просто делал свою работу» или «это не мое решение».

Возможно, самый важный урок этих фильмов в том, что борьба со злом начинается не с разрушения зданий или свержения правительств. Она начинается с отказа быть бездумным функционером. Когда Йозеф К. в Процессе мог бы просто сдаться и принять абсурдность системы, но продолжает искать смысл. Когда Робокоп вспоминает своё имя — Мёрфи — и возвращает себе человечность вопреки программированию.

Кино говорит нам: монстры реальны, но они носят костюмы и сидят в офисах, они прячутся за корпоративными логотипами и государственными печатями, они говорят языком эффективности и необходимости. Они убеждают нас, что другого пути нет, что так устроен мир, что мы ничего не можем изменить. Но каждый раз, когда человек отказывается быть винтиком, когда он выбирает совесть вместо инструкции, когда он видит другого человека там, где система видит только номер — машина даёт сбой. И может быть, этих сбоев однажды будет достаточно, чтобы она остановилась.

Потому что в конце концов, у зла всегда есть лицо. Просто иногда это лицо смотрит на нас из зеркала, когда мы соглашаемся не задавать лишних вопросов.